Category: философия

(no subject)

У Даниила Андреева есть один пассаж (он ещё и повторяется у него в разных модификациях), который при частичном переводе на светский язык звучит примерно так:

500 последних лет мировым лидером был Запад, потом им станет Россия, потом — Индия.

При этом он говорил, что окончательной предрешённости тут нет, а только намечена тенденция.

В пятидесятые годы почувствовать будущий подъём России можно было, например, по спутнику. Потом его можно было почувствовать во время перестройки (я это ощутил тогда и высказывал с разговорах с друзьями — я им говорил, что именно в России можно будет построить настоящий Дом). Сейчас третий, зримый во многих отношениях момент. При этом надо сказать, что сейчас имеется масса доказательных событий и процессов в эту сторону, но не хватает «романтической» инспирации.

Это происходит по двум причинам.

Во-первых, русские сейчас не вырастили из своей среды мыслителей мирового калибра, их и вообще сейчас никто не вырастил, не только русские. Дело осложняется тем, что требования объективно возросли. Сейчас для нужного уровня недостаточно иметь людей типа Успенского, Даниила Андреева, Поршнева, Николая Гартмана, Станислава Лема или Айзека Азимова.

Collapse )

(no subject)

Реалистическая философия имеет странную историю. Возникла она практически с началом философии, но первое по-настоящему последовательное изложение обрела только в начале 1920-ых годов в книге Николая Гартмана о теории познания. Это было первое крупное произведение Гартмана после его перехода от идеализма к реализму. Ему было уже под сорок, и он к тому времени уже полтора десятка лет вращался в самых продвинутых философских кругах. Но осуществив своё «обращение», он сразу же выдал реалистическую теорию познания в таком виде, что после 1921 года ни он сам не добавил к ней чего-то существенно нового, ни какой-либо другой философ, хотя прошло почти целое столетие, в течение которого было много философ-реалистов.

Сейчас гартмановская теория познания поставлена под вопрос вовсе не работами традиционного философского идеализма, а постановками проблем, возникшими в теоретической физике, а также в фантастической беллетристике.

Если отвлечься от той возможности, что наш мир есть симуляция, созданная в каком-то надмире, то остаётся вопрос, имеется ли в крайне малых масштабах пространства-времени в-себе-сущее. Ведь идея пены топологий оставляет широкую возможность отсутствия такого рода в-себе-сущего.

Collapse )

(no subject)

Вернусь к теме, о которой уже много раз говорил, с небольшим изменением ракурса.

Академическая философия с отставанием реагировала на неклассические идеи. Она почти не обращала внимания на Успенского, Даниила Андреева, потом Эверетта. Даже «Симулакрон-3» Галуйе был воспринят не по фильму Фасбиндера «Мир на проводе» (1973), а по фильму «Тринадцатый этаж» (1999). Лишь в двухтысячные годы академические философы массово увидели картину мультиверса (башни миров и параллельные миры). Но к академическому исследованию этой картины мало кто из них приступил — в философских журналах статьи этой тематики встречаются редко.

А ведь вопрос о типе реальности нашего мира куда насущнее, чем традиционные для философии разборки между реализмом и идеализмом. Конечно, если выяснится, что наш мир имеет некоторые качества «гуманитарной» или же «магической» модели (то есть если будут открыты сбои в физических законах включая пространственную ограниченность их действия или «рукотворная» анизотропия), то споры о реальном и идеальном получат новый импульс. Но и тогда «инженерные» трактовки будут преобладать. А сейчас академическая наука признаёт главным образом инженерные симптомы, такие как конечность и постоянство скорости распространения взаимодействий, корпускулярно-волновой дуализм, возможное присутствие в мире случайности, работающей по количественным законам.

Collapse )

(no subject)

Одна из заслуг Гуссерля состоит в том, что он уничтожил все философские монизмы. Разумеется, уничтожил в том смысле, что доказал их ложность. Но так как человеческая упрямствующая глупость вряд ли искоренима, то и после работ Гуссерля существовали, существуют и будут существовать миллионы монистов или, точнее, тех, кто считают себя монистами.

Из известных философов до конца последовательно осознал эту сторону работ Гуссерля только Николай Гартман. Он нашёл весьма большое количество первых принципов, так как явно поставил себе такую задачу (до него никто себе такой задачи не ставил). Влияние работ Гуссерля тут очевидно, и Гартман его признавал.

Эти работы Гуссерля были весьма актуальными для философии, которая возникла после Средних веков, так как средневековые философы знали о существовании большого количества не выводящихся друг из друга «универсалий» и других принципов, и хотя они считали универсалии и принципы созданными богом, они не могли вывести их «из бога». Конечно, и у средневековых философов было далеко не всё в порядке как с общей структурой системы принципов, так и со стремлением к выявлению множественности. И у них тоже была ошибочная тенденция к псевдовыведению одних принципов из других. Но в Новое и Новейшее время эта проблема обострилась.

Collapse )

Аристотель

Чанышев обратил внимание публики на то, что Аристотель не был человеком. Чанышев говорил, что "человек так мыслить не может".

Я согласен с этим тезисом.

"Четыре причины" Аристотеля для человека не являются "причинами". Да, человек может считать их принципами. Но им недостаёт собственно каузальности. В первых двух аристотелевских причинах каузальности вообще нет. А что за каузальность имеется в третьей и четвёртой?

В третьей имеется в виду, что во всём есть некий "моторчик", который переводит потенциальное ("динамис") в актуальное ("энергию"). Человек не может иметь таких познавательных инстинктов, века, прошедшие после Аристотеля, подтвердили это со всех сторон: никому, кроме Аристотеля, не приходила на ум мысль о существовании таких вселенских моторчиков (имеющихся в каждом событии или, выражаясь по-старому, в каждом "месте"), даже после того, как люди прочли о нём у Аристотеля. А тем, кто желал идти по стопам Аристотеля, приходилось постоянно и усиленно себя заставлять.

Аналогичное можно сказать и о целевой причине. Для людей такая причина может выступать только как нечто глобальное (например, "в конце концовое", "провиденческое") или на худой конец макроскопическое, но не как пронизывающий всё на микроуровне всеобщий управитель. Средневековые богословы пытались навязать людям такой аристотелизм, но у них ничего не вышло. В последовавшей философии, наоборот, постоянно велась и до сих пор ведётся борьба с телеологией. При этом  сами эти борцы вполне могут быть теистами.

Collapse )

(no subject)

Основной каркас мировоззрения Николая Кузанского, Франка, Вышеславцева, Лосева и многих других христианских философов совпадает с каркасом мировоззрения Плотина. Их даже и называют христианскими неоплатониками. Не совпадают они в, казалось бы, самом главном: у Плотина Единое безлично, а у них Абсолют есть личность. На зороастрийском языке это выглядит ещё резче: Плотин - последователь Аримана, а они - сторонники Ахура-Мазды.
Но, полагаю, вряд ли можно одной такой подстановкой добиться такого радикального изменения. Мне представляется не вполне адекватной и такая трактовка, что Плотин, мол, был в целом сторонник "добра", вот только на самом верху его экстазов "Враг" его соблазнил. Тут дело должно быть более тонким. Полагаю, что сам каркас слишком простой, поэтому и способен наполняться таким отличающимся содержанием. "Вседержитель" должен быть хитрее, он не должен укладываться в плотиновские схемы.

(no subject)

Немецкий идеализм представляет собой одно из самых удивительных явлений в истории философии. Он соединил в себе значительное количество философских открытий с большим, а в случае Гегеля даже огромным, количеством софизмов самого дешёвого толка. К софизмам все трое прибегали тогда, когда не могли чего-то доказать, но хотели изобразить это как доказанное. Гегель делал это в ста процентах случаев, Шеллинг немного поменьше, Фихте ещё меньше, но тоже достаточно часто. Фихте хотел обосновать свои верования и очень хотел верить в то, что это у него получалось, а Гегель хотел убедить окружающих и самого себя, что способен доказать всё существенное. Шеллинг был промежуточным: он признавал, что кое-чего не понимает в сфере философски важного, но Фихте отводил непонятному большее место. Поэтому шопенгауэровская характеристика Фихте и Шеллинга как пустозвонов, а Гегеля как шарлатана верна, если не обращать внимания на их открытия, а смотреть только на долю софизмов в их рассуждениях.
В те времена фальшивые и позорные доказательства сходили им с рук. Сейчас они так писать не посмели бы. Это свидетельство того самого "прогресса в сознании свободы" (о котором писал Гегель), а вернее, "прогресса в сознании справедливости" или, ещё вернее, "прогресса в сознании зла власти" (потому что власть - это антисправедливость). И действительно, пытаясь заставить читателей и слушателей лекций поверить в доброкачественность своих доказательств, эти трое производили не что иное, как типичные акты власти. Разумеется, это была не власть насилия, а власть мошенничества, причём мировоззренческого мошенничества. Этот вид мошенничества не даёт значительной "политической" власти и существенных денег, но он направлен на приобретение славы. И это очень недальновидное мошенничество, потому что только на короткий период слава от него выглядит позитивно, а потом она пахнет всё хуже и хуже. Теперь даже приходится говорить, что несмотря на все их жалкие мошеннические потуги эти трое действительно сделали значительные философские открытия.

(no subject)

Философия Гегеля имеет одну главную проблему, и, кажется, сам Гегель её по-настоящему не понимал. Если дух создал природу, то почему первые развёрнутые проявления духа, в которых он себя осознал, то есть мышление (даже самых умных в каком-либо отношении) людей, столь бессильны в своём проникновении в строение природы? Человек ведь никогда не сможет охватить единым образом, например, полное строение своего организма. А то, что он способен охватить, составляет ничтожную долю. Поэтому либо человек должен превратиться в сильно более духовное существо, либо слишком многое пришлось бы отдать на долю "бессознательного духа". Вторая возможность означала бы крушение спиритуализма, потому что бессознательный творящий дух, никогда не переходящий в адекватный сознательный, ничем не отличается от материализма, вернее, натурализма.
А о первой возможности, то есть о переходе на сверхчеловеческую ступень, Гегель не говорит ничего внятного.

Гегель и его тайная мистика

Гегель представляет собой странную фигуру во многих отношениях. Но сейчас я хочу сказать только об одной из его особенностей.
Его философия есть сугубо посюсторонний спиритуализм. В основе всего "лежит" дух, который в ходе истории раскроется до такого состояния, когда будет по-настоящему господствовать.
При этом Гегель прекрасно понимал, что в его время дух совсем не господствовал: своего максимума дух достигал в людях, а люди продолжали умирать в том же самом возрасте, что и раньше.
И высшие воплощения духа Гегель видел в воителях, поэтах и - не проговаривая этого вслух - в самом себе. Но такие люди прямо не воздействовали на способности человечества управлять природой - даже неживой, не говоря уж о своих собственных организмах. Хотя физика и техника к тому моменту имели некоторые успехи, но шансов на "нужное" развитие биологии тогда особо не было видно. Да и сам Гегель ничего не говорит про возможную "победительную" биологию.
Однако он упорно верил, что дух своё возьмёт и возьмёт именно посредством человека, потому что актуального могущественного бога или богов, по мнению Гегеля, нет, актуальным бог только станет через развитие человечества.
Как можно верить в такое и не искать хотя бы набросков путей к его осуществлению?
Тут, вероятно, имеется только одна возможность: Гегель имел какие-то видения о будущем. Как он их получил, самостоятельно или с чьей-то помощью (то есть с помощью "богов", которые Гегелю показываться не стали, так что он думал бы, что пришёл к своим видениям самостоятельно), сказать не берусь. Но видений путей прихода к этому увиденному будущему у Гегеля не было.

(no subject)

Даже самые большие философы очень часто бывали самодовольными и невыносимо претенциозными болванами. Возьмём, например, Фихте. Он заявлял, что математик не знает, откуда берутся объекты его "созерцания", такие как "единица" или "пространство", в котором он "проводит непрерывные линии", и что вообще "науки должны знать, что они не первые и не самостоятельные, а что принципы их собственной возможности лежат в другой, более высокой науке" (под этой более высокой наукой Фихте подразумевал собственное "наукоучение"). Фихте заявляет, что нужно явно построить такую систему принципов, а не вести себя как Кант, который обещал это сделать и не сделал. Но сам-то Фихте тоже никакого построения не предпринимает. Хуже того, у Канта была хоть какая-то таблица категорий, а Фихте всего лишь говорит, что нужно превратить эту таблицу в настоящую систему категорий. И при этом хвалится, что в отличие от всех прежних систем философии его наукоучение никогда не останавливается ни на каком достигнутом принципе и всегда превращает сам этот достигнутый принцип в новую проблему. В целом сравнение показывает обличающую картину: у тогдашней математики было достаточно богатое содержание, а у фихтевского наукоучения в области конкретного описания принципов наук были только обещания и безудержное хвастовство.

Как показало дальнейшее развитие событий, в построении "оснований математики" приняли участие и математики, и философы, и полуматематики-полуфилософы. К первым можно отнести, скажем, Кантора (который отчасти принадлежит и к третьей группе) и Цермело, ко вторым - Рассела и Уайтхеда, к третьим - Гёделя (который сначала был математиком, а потом ударился в философию) и Есенина-Вольпина. Из более "современных" людей, занимавшихся основаниями наук, к третьей группе можно отнести Ловера и Нолла. При этом Ловер - это "не совсем обязывающе" философствующий математик, а Нолл - натурфилософ, применяющий математические методы, и одновременно специалист по математической механике сплошных сред.

И те "основания математики", которые сейчас имеются, всё же очень далеки от предвосхищавшихся Фихте "подлинных и последних" оснований математики. Неизвестно даже, сумеют ли люди когда-нибудь приблизиться к такому состоянию этих оснований, когда философы могли бы "облегчённо вздохнуть" и сказать, что цель достигнута хотя бы до приемлемого уровня. То есть выяснение (или открытие) принципов математики оказалось крайне трудной задачей. А Фихте, надо полагать, считал, что до них рукой подать.